Такую реакцию на практику искусства, идентифицирующего себя с политической практикой, можно было предвидеть. Ибо невозможно достичь посредством искусства ни одной политической цели (будь это даже возбуждение анархической псевдореволюционности), игнорируя законы и завоевания художественного освоения общественной действительности.

Чем же объяснить безнадежную склонность приверженцев «эстетической левизны» видеть силу искусства в том, что на самом деле обрекает его на бессилие? Этот вопрос непосредственно связан с другим, более специальным вопросом: почему протест против буржуазной институциализации художественного производства приводит теоретиков «левого» искусства к нигилизму по отношению к накопленному опыту художественного воссоздания и пересоздания общественной жизни?

Обновление художественного языка, поиск новых эстетических средств выражения и манифестации общественных настроений — традиционная и вполне понятная за

бота литературных и иных художественных движений, Нормирующихся в качестве действительной или воображаемой оппозиции господствующей культуре. Характер, который приобретает этот специфический процесс эстетического самоопределения того или другого движения, находятся обычно в явной (хотя и многообразно опосредованной) зависимости от содержания и зрелости идей, составляющих идеологическую платформу данного дви женин. Так обстоит дело и в рассматриваемом случае.