Легко понять, что, наряду с другими эстетическими принципами, в разряд «условностей» попадает необходимое различение, с одной стороны, не противопоказанного искусству изображения бесчеловечного и безобразного в жизни и, с другой стороны, нагнетания этих явлений, их абсолютизации и эстетизации в художественных произведениях. Так маскируется и освящается эстетическое побуждение к насилию, являющееся тягчайшим преступлением современного реакционного искусства. Трудно отыскать в истории мирового искусства период, когда отдавалась бы столь щедрая дань звериному началу в человеке, включая даже эпоху кровавых гладиаторских игр в Древнем Рпме»28,— справедливо пишет английский писатель-коммунист Дж. Олдридж о буржуазной художественной культуре последних десятилетий Он не преувеличивает, полагая, что «если бы не эти двадцать лет обработки мозгов и растления душ — а это стало неотъемлемой частью жизни у нас на Западе,— война, развязанная во Вьетнаме, едва ли была бы возможна» 2Э. Действительно, буржуазное искусство преуспело в воспитании у западного обывателя вкуса к жестокости. Ответственность за последствия этой грязной «миссии» лежит не только на беспринципных художниках и иных непосредственных функционерах капиталистической индустрии искусства, оказывающих на поприще деморализации людей громадную услугу политической реакции. В неменьшей мере ответственность распространяется и на тех эстетиков, которые «во имя неурезанной свободы» творчества или «неприкрашенной правды» жизни выступают адвокатами смакования низменного в произведениях литературы, живописи или кинематографа.

Выше уже приводились суждения, высказанные Т. Манро в докладе на VI Международном конгрессе по эстетике.