Другая тенденция, напротив, наметилась сравнительно недавно. Она является, по сути своей, реакцией на художественную продукцию, изобилующую образами насилия и цинизма — этих обязательных атрибутов политической реальности современного капитализма, и приводит к убеждению, что искусство, насыщенное такого рода сюжетами, неизбежно становится пособником политики в разрушении нравственности. В буржуазной эстетике существуют и другие мнения на этот счет. Напоминание о

позволит лучше оттенить своеобразие рассматриваемой нами позиции.

распространенный довод против требований запретить искусстве изображение преступных и насильственных °ктов можно сформулировать приблизительно так: люди, особенно молодые, должны иметь трезвое представление о мире, в котором они живут. И если в этом мире «война и преступление, кажется, стали почти нормальными, постоянно действующими явлениями повседневной ядони» 27, художник не в праве их игнорировать. Такая логика, конечно, не лишена резона, как не лишены его и соображения о психологической пользе эффекта катарсиса который должно вызывать искусство, коль скоро оно включает воспроизведение низменного и жестокого. Вместе с тем открывается возможность злоупотребления ею. Не случайно к таким рассуждениям охотно прибегают люди, заинтересованные в художественной реабилитации безобразного. Исходят ли они из влиятельной на Западе философии «заката цивилизации», из стремления ли примирить общественное мнение с прибыльной эксплуатацией неразвитого вкуса или же из потребности подготовить сознание молодежи к исполнению самых жестоких акций политического насилия,— во всех этих случаях для них нет ничего удобнее, чем ратовать за искусство без тематических ограничений и моралистических условностей.